Цитаты из Лифтона о реформировании мышления

Книжка Лифтона рассказывает о реформировании мышления на примере Китая 1950-60-х годов, когда в сознание людей внедрялась новая идеология и новое мышление. Изначально книжка планировалась как исследование по довольно узкой теме, но потом оказалось, что собранная информация давала много материала для выводов о модификации поведения людей. Внизу выписаны цитаты, которые во многом соответствуют моему образу мышления, когда я находился в среде беженцев и симпатов. Меня очень удивило, что они полностью соответствуют психологии человека, лишенного свободы.
Еще удивительно, что независимо от среды где это происходит — в тюрьме в коммунистическом Китае, в группе трасцендентальной медитации Махариши, в меркетинговой секте или в среде симпатов и беженцев — люди всегда реагируют на нежелательное и разрушительное давление одинаковым набором страхов, механизмов и уверенностей в своем ничтожестве. 

Цитаты из книги Лифтона «Реформирование мышления и психология тоталитаризма»

  • «Ты начинаешь верить всему, но это особый вид веры. Ты не являешься абсолютно убежденным, но ты принимаешь это, чтобы избежать неприятностей — потому что каждый раз, когда ты не соглашаешься, неприятности начинаются вновь».
    [Очень похоже на мой страх и нежелание подвергать сомнению то, с чем я сталкивался за годы практики. Мой способ «устранения сомнений» был такой, как описан Лифтоном — железно уверовать в общепринятое мнение, чтобы избежать негативных последствий за время от времени возникающие сомнения.]
  • «Когда Винсент был чересчур спокойным и не выдавал достаточного количества «ошибочных мыслей», его критиковали за то, что он был «неискренним» — не принимал достаточно активного участия в исправлении мышления».
    [Хорошо знакомый мне страх — «Если не буду с минимальной частотой рассказывать о своих сильных омрачениях, то это приведет к  коллективному осуждению меня и моих действий. Вслед за этим последует потеря статуса и изгнание из беженцев».]
  • «Я по-прежнему чувствовал себя обязанным преувеличивать многие аспекты своего признания, поскольку «я знал, что сказать только правду будет недостаточно. Я подумал: «Должен быть способ дать реальные факты и затем представить их чем-то более инкриминирующим, чем они были на самом деле. По мере того как росло давление, вынуждающее к признаниям, среди заключенных возникали соревновательные чувства («Я могу назвать один факт виновности… Я могу назвать три факта виновности…»).
    [Точно соответствует мотивациям многих моих «признаний». Я нередко ловил себя на мыслях, что моя версия событий будет звучать неправдоподобно, и тогда я уговаривал себя сгущать краски, усиливать негативные характеристики людей и использовал резкие слова в описаниях для придания «правдоподобности» своим эмоциям. Если похожая ситуация была уже описана кем-то другим, то я пытался показать, что в ней было еще много не обнаруженных ранее механизмов и омрачений. ]
  • «Но отец Лука во все большей степени подавлял любой свой внутренний протест и начал выражаться осторожно, осмотрительно, в манере, совместимой с «народной» точкой зрения, везде, где только возможно»
    [Я тоже выражался и описывал, происходящее со мной, исключительно осмотрительно, чтобы избежать лишних вопросов. Я длительное время был беженцем, поэтому я научился предугадывать эти вопросы и заранее шлифовал текст так, чтобы таких вопросов не возникало.]
  • «С самого начала доктору Винсенту говорили, что на самом деле он не был врачом, а все, чем он себя считал, было просто личиной, под которой он скрывал свое истинное лицо. Отцу Луке говорили то же самое. Оба человека начали утрачивать понимание того, кто они и что. Каждый в какой-то момент оказался готов не только сказать все, что угодно тем, кто держал его в неволе, но и быть тем, кем они потребуют.»
    [Я довольно быстро согласился с таким же подходом — все, что во мне есть — это только дерьмо, которое я скрываю под своей лживой личиной. Нет ничего приемлемого во мне и мое истинное лицо — это лицо омраченного монстра. Я считал, что способен на любой грех и злодеяние, вплоть до убийства из-за раздражения, просто я так лжив, что еще не обнаружил в себе этого. Поэтому при малейшем намеке на наличие во мне таких качеств я бездумно признавался, что так и есть, и начинал отыскивать дополнительные доказательства и поводы для раскаяния.]
  • «Взрослый человек был поставлен в положение младенца или недочеловека, беспомощного существа, управляемого большими и более сильными «взрослыми» или «инструкторами». Помещенный в эту регрессивную позицию, заключенный чувствовал себя лишенным силы, власти и индивидуальности, присущей взрослому существованию. Не с каждым заключенным обращались так сурово, как с доктором Винсентом и отцом Лукой, но любой испытывал подобное внешнее давление, ведущее к некоей форме внутренней капитуляции и отказу от личной автономии».
    [Это точно описывает мое самоощущение во время взаимодействия с беженцами — я чувствовал себя младенцем и недочеловеком, лишенным как индивидуальности, так и даже минимально привлекательных качеств. Такой человек мог «справедливо» расчитывать только исправительные указания со стороны инструкторов. Ни о каком автономном мышлении речи не может идти — сначала меня нужно «исправить», и только затем у меня появится необходимый опыт для составления мнений.]
  • «Доктор Винсент и отец Лука обнаружили, что их единодушно осудила «безошибочная» среда. Послание о виновности, которое они получили, было как экзистенциальным (ты являешься виновным), так и психологически императивным (ты должен научиться чувствовать себя виновным!) Оба настолько прониклись атмосферой вины, что внешние обвинения в преступлениях слились с субъективными ощущениями греховности своих неправильных поступков. Чувство возмущения, которое в такой ситуации могло послужить источником силы, было недолговечным; оно постепенно уступило ощущению, что наказание является заслуженным.
    Создавая свои первоначальные ложные исповеди, доктор Винсент и отец Лука начинали признавать роли преступников. Постепенно зарождался внутренний голос, все громче твердивший: «Это моя греховность, а не их несправедливость заставляет меня страдать — хотя я еще не знаю полную меру своей вины».
    [Здесь, кажется, нет необходимости комментировать.]
  • «Мало того, что измышление самообвинений увеличивало у заключенных чувство вины и стыда, оно ставило их в положение тех, кто ниспровергает основные структуры собственных жизней. По существу, их заставили отречься от людей, организаций и стандартов поведения, сформировавших матрицу их предыдущего существования. Но чем большая часть «я» принуждается к предательству, тем сильнее соучастие с тюремщиками; именно таким образом устанавливается контакт с любыми подобными тенденциями, уже существующими у самого заключенного».
    [Так зарождается фиктивная близость, основанная на чувстве одиночества — «никто другой меня не поймет, я уже от всего что можно отказался ради членства в среде беженцев, и они единственные, с кем осталось о чем говорить»]
  • Предательство самих себя расширялось путем принуждения «принимать помощь» и, в свою очередь, «помогать» другим.
    [Я довольно быстро стал человеком, считавшим, что убеждая других, можно укрепить свою веру. Я навязывал свою «помощь» другим, чтобы в количестве согласившихся найти опровержение своим сомнениям и укрепиться в вере в перенятые догматы.]
  • «Поскольку направленные на внутренний мир атаки продолжаются, человек начинает испытывать одну из наиболее примитивных и болезненных эмоций — страх тотального и полного уничтожения. Доктор Винсент не только боялся уничтожения; он действительно чувствовал себя уничтожаемым.»
    [Я думаю, следствием этого (исчезновение внутреннего мира) и могут являться фразы симпатов о том, что они дерьмо недостойное жизни. ]
  • «Для китайских коммунистических чиновников в тюрьме и за ее пределами быть искренним означало подчиниться им как представителям Пути и Истины.»
    Когда прочитал это описание, я сразу понял, что в моем случае ожидаемой искренностью от других людей было:
    а) Способность соглашаться с моим мнением.
    [Я был беженцем и считал, что для обычных людей я являюсь непререкаемым авторитетом вопросах различения искренности. Когда человек соглашался с моим мнением — я мог снизойти до оценки его как искреннего, если не соглашался — то, испытывая возмущение, я находил кучу способов посчитать его «крайне неискренним человеком».]
    б) Способность соглашаться с мнением остальных беженцев, даже если оно мне казалось абсурдным и  способность разоблачать себя в соответствии со стандартами принятыми у беженцев.
    в) Способность «делать выводы» — то есть начинать самобичеваться даже от мягкого намека на омраченность человека.
    Выводы из этой ситуации кажутся очень простыми:
    1. Я, как и китайские тюремные чиновники, считал себя представителем пути и истины. Мне иногда нравилось «вершить судьбы людей», я понимал, что от моего мнения зависит признание человека в мире, куда он так стремился попасть.
    2. Я искал таких же сектантов как и я, и, находив схожие черты, признавал их искренними людьми.
Реклама
Categories: Интересные цитаты, Психология беженца, Разное о себе | Оставьте комментарий

Навигация по записям

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: